В эту ночь Андрей Петрович не спал, ходил по крошечной комнате, почти
келье, не зная, куда девать трясущиеся от переживаний руки. Вот уже
двенадцать лет он жил на нищенское пособие. С того самого дня, как его
уволили.

— Вы слишком узкий специалист, — сказал тогда, пряча глаза, директор
лицея для детей с гуманитарными наклонностями. — Мы ценим вас как
опытного преподавателя, но вот ваш предмет, увы. Скажите, вы не хотите
переучиться? Стоимость обучения лицей мог бы частично оплатить.
Виртуальная этика, основы виртуального права, история робототехники —
вы вполне бы могли преподавать это. Даже кинематограф всё ещё
достаточно популярен. Ему, конечно, недолго осталось, но на ваш век...
Как вы полагаете?

Андрей Петрович отказался, о чём немало потом сожалел.

Новую работу найти не удалось, литература осталась в считанных учебных
заведениях, последние библиотеки закрывались, филологи один за другим
переквалифицировались кто во что горазд.

Пару лет он обивал пороги гимназий, лицеев и спецшкол. Потом
прекратил. Промаялся полгода на курсах переквалификации. Когда ушла
жена, бросил и их.

Сбережения быстро закончились, и Андрею Петровичу пришлось затянуть
ремень. Потом продать аэромобиль, старый, но надёжный. Антикварный
сервиз, оставшийся от мамы, за ним вещи. А затем... Андрея Петровича
мутило каждый раз, когда он вспоминал об этом — затем настала очередь
книг. Древних, толстых, бумажных, тоже от мамы. За раритеты коллекционеры давали хорошие деньги, так что граф Толстой кормил целый
месяц. Достоевский — две недели. Бунин — полторы.

В результате у Андрея Петровича осталось полсотни книг — самых
любимых, перечитанных по десятку раз, тех, с которыми расстаться не
мог. Ремарк, Хемингуэй, Маркес, Булгаков, Бродский, Пастернак... Книги
стояли на этажерке, занимая четыре полки, Андрей Петрович ежедневно
стирал с корешков пыль.

__________________
Бывают моменты, когда человек тебе что-то очень увлеченно рассказывает, а ты смотришь человеку в глаза и понимаешь — от души пиздит!