Сам Толстой никогда не подставлял щеки не то что для пощечины, но даже мягкую критику не умел вынести, однако дело не в этом. Из предыдущего отрывка, очевидно, следует, что поскольку евреи были жертвой, то Толстой, следуя своим убеждениям, жалел их насильников, но жертв-то, евреев, он вообще терпеть не мог. Ведь в других случаях умудрялся всех пожалеть: и убийц и убитых. Понять такое извращенное понятие гуманности, сострадания и справедливости, конечно, нормальному человеку невозможно. На ум приходят законы и поведение жителей Содома, фашисты и современные левые защитники террористов. Уж как он любил людей, которые поглаживали его самолюбие, как принимал он Чехова! И русских адвокатов, влюбленных в него, баловал вниманием: Карабчевского, Маклакова, Плевако, а вот О.Грузенберга, посмевшего высказать какую-то критику, принял холодно. Прочитав "Воскресение" Толстого, Грузенберг вознегодовал за то, что тот "променял кисть гениального художника на перо публициста и моралиста, - пишет Маклаков, - Он решил, не откладывая, увидать Тол-стого и спросить у него ответа на свои сомнения... Толстой, всегда сдержанный и деликатный, на этот раз раздражился, и, по словам Грузенберга, ему "гневливо" ответил, хотя потом и "спохватился"... Грузенберг мне сказал, что о его при-езде в Москву после громкого процесса на Юге го-ворили газеты, и что Толстой мог бы обидеться, если Грузенберг проедет через Москву, к нему не заехав". Но Толстому он пришелся не по душе. Другое дело, Плевако, верный сын церкви и государственник, свой человек, благоговеющий перед ним.

__________________
Бывают моменты, когда человек тебе что-то очень увлеченно рассказывает, а ты смотришь человеку в глаза и понимаешь — от души пиздит!