Впрочем, команду к саморазрушению, он отдал себе сам…, когда впервые, его Марка кожей, ощутил свою ненужность самым близким, самым дорогим ему людям. В этих условиях механизмы могли бы быть любыми, ведь его извращённое сознание, боролось с самим собой, находило не один десяток удивительных случайностей и совпадений, всё, более увязая в зыбких "объяснениях", и не менее невероятных опровержениях оных, нередко приписывая их вмешательству внешней или высшей Силы. Врачебный диагноз, более походящий на судебный вердикт, Марк выслушал равнодушно, ведь он уже утратил ту точку опоры, которую так и не нашёл Пифагор, а потому, его рухнувший мир, пребывал в состоянии незыблемого, неподъёмного равновесия. Возвратившись, домой, инстинктивно взял с полки книгу, к которой не прикасался почти семнадцать лет. Забытая на долгие годы, пожелтевшая от времени, самая нужная из всех фотографий на свете, лежала на первой странице, должно быть, дожидаясь того самого часа, когда этот "малозначительный эпизод", не мог остаться незамеченным. Три дня дул Хамсин, но затем направление ветра изменилось, и Марк, как "летучий голландец" направился, куда глаза глядят. Чтобы вновь на ощупь, впотьмах, в этой или, может быть, в другой жизни, приблизиться к Храму, к маленькому мальчику с выцветшей фотографии, к оставленной бухте, в которой можно перевести дух, чтобы были силы идти дальше. И никто не услышал его брошенный в улицы Святого Города крик. И только грозный, всемилостивый Бог увидел, услышал и простил ему и это.

__________________
Gens una sumus